Оператор моего новостного канала съездил к стихийному мемориалу у поклонного креста возле собора Александра Невского в Краснодаре и прислал видео. В кадре нет ничего громкого. Камера медленно проходит по подножию креста, задерживается на свежих цветах, а затем останавливается на мягкой игрушке, лежащей на граните. Рядом горит свеча. Тонкий язычок пламени беспрестанно дрожит от легкого движения воздуха. Люди подходят тихо, кладут принесённое и уходят, не произнося ни слова.
Я смотрю этот ролик на экране монитора в редакции. Смотрю снова и снова, всматриваясь в детали. За каждым принесённым цветком стоит чьё-то личное решение: прочитать сводку, закрыть телефон, выйти из дома и прийти сюда. В самой Архипо-Осиповке такой же мемориал возник возле местного Дома культуры.
Журналистская работа требует скорости и холодной точности. Нужно быстро проверять факты, считать пострадавших, менять заголовки. Каждый день через нас проходят сообщения о человеческой гибели. Но привыкнуть к этому невозможно.
Особенно когда цифры начинают расти.
Сначала оперативный штаб Краснодарского края сообщает о погибших в Архипо-Осиповке. Затем данные уточняются. Появляются сведения о детях. Сначала двое. Потом четверо.
На экране меняется одна строка. Но в реальности это не редакторская правка. Это ещё один ребёнок, жизнь которого оборвалась на пляже.
Атака произошла третьего августа 2026 года. Назвать случившееся терактом — единственно возможная нравственная оценка.
Гибель взрослого страшна, но смерть ребёнка ощущается как разорванное будущее. Ребёнок ещё ничего не успел. Не вырос, не выбрал профессию, не влюбился, не вернулся домой слишком поздно, чтобы обнять родителей и попросить прощения.
Двое погибших детей были из города Шахты Ростовской области. Девятилетний мальчик приехал из Москвы на отдых с бабушкой, дедушкой и младшим братом. О четвёртом ребёнке сведений практически нет. Четверо детей. Четыре семьи, для которых поездка к морю обернулась трагедией.
У меня нет слов, способных утешить их родных. Фраза «держитесь» кажется слишком мелкой. Соболезнования не способны вернуть человека. Моя личная боль перед экраном ничтожна по сравнению с тем, что переживает мать, потерявшая ребёнка, или отец, пытающийся осознать случившееся. Профессиональный навык позволяет выстроить предложение и проверить каждую букву, но не даёт возможности написать фразу, от которой родителям станет легче.
Когда я смотрю на огонь свечи на видеозаписи, возникают вопросы к человеку, который управлял этим беспилотником.
Что находилось перед его глазами в момент удара? О чём он думал? Неужели получил удовольствие?
Я не знаю ответов. Технологии способны увеличить расстояние между действием и его последствием, но не снимают с человека ответственности. В какую секунду живой человек на экране превращается для другого в отметку, которую разрешено уничтожить?
Я хочу попросить каждого: никогда не привыкайте к чужой смерти. Не считайте чужих детей допустимой ценой в политических или военных спорах. Не радуйтесь кадрам гибели простых людей только потому, что они находятся по другую сторону границы.
Можно по-разному оценивать историю, ненавидеть решения или армии. Но ребёнок не должен становиться объектом мести. Всё, что удерживает нас от превращения в нелюдей, — это личный выбор.
На кадрах моего оператора всё так же дрожит огонь свечи. Это дрожание — подтверждение того, что мы всё ещё способны чувствовать чужую боль.
На экранах операторов наших беспилотников тоже каждый день видны люди. Но они делают другой выбор. Простой и единственный выбор, на котором сейчас держится страна: видеть в оптике человека, беречь мирную жизнь и при любых обстоятельствах оставаться на этой стороне.
Каждый раз всё решает один выбор.
Кем ты останешься.
Убийцей.
Или человеком.
