Так случилось, что я оказалась на съемочной площадке кинокартины «Война и мир» на Мосфильме.
Стало интересно, как снимают в новых реалиях масштабные сцены.
Разглядываю декорации, уточняю детали, ищу ответы в сети: Толстой, роман, Отечественная война 1812 года, французы…
Читаю, просматриваю цитаты, фотографии, ролики. И вдруг вываливается фрагмент интервью бывшего директора Пушкинского музея Елизаветой Лихачёвой о том, что «половину» романа «Война и мир» Лев Толстой написал... на французском языке.
Не верю. Полагая, что это фейк, и образованный русский человек не может не знать романа, нахожу первоисточник. Испытываю шок. Интервьюер пытается спасти «историка искусств» от сползания в пропасть невежества, намекнув, что, может, треть, например? Но специалист нырнула в ад рыбкой: «Не-а, половина».
Пролистываю назад: а для чего вообще нужна была статистика при оценке великого произведения? Может, контекст спасёт? Но он не спас. Оказалось, что статистика нужна была для доказательства того, что роман Толстого к русской культуре имеет… непрямое отношение — в аду «экскурсовед» пребывала с самого начала.
В панике гоняю интервью вперёд, назад в поисках тихой гавани разума. Дальше больше: «кокошник в России не носили, его пририсовали художники модерна на своих картинах», «ракету в нашей стране тоже не изобретали», походя обвиняет в культурной экспроприации, путая её с апроприацией, «русский — это прилагательное» … прилагательное к западной цивилизации, а в нас ничего своего-то и нет. Вот и Толстой половину романа «Война и мир» на французском написал, что приводится в качестве доказательства. А кто утверждает обратное, тот, по суждению аналитика, «плохой патриот, а она хороший».
Плохим патриотом получается, был и тот самый Толстой, которого остатки западной цивилизации пытаются отменить, а Мировое большинство полагает гением на века.
Вернёмся к роману и начнём со статистики. В первых главах использование французского языка достигает 20%, потом его практически нет. Неравнодушные подсчитали, что всего в тексте имеется 478 458 слов, французских — 15 040. Не ручаюсь, но порядок цифр, думаю, верный. Итого: доля французского языка в романе «Война и мир» составляет... ~3,31%.
Назвать его «не русским», потому что там «половина» на иностранном, не получается даже с точки зрения примитивного подсчёта и арифметики.
А теперь о сути.
Когда Лев Толстой приступил к работе, он и не догадывался, о чём в результате будет это произведение. Он начинал писать о вернувшемся из ссылки декабристе. Но решил показать саму драму 1825 года, а для этого проследить истоки, то есть Отечественную войну 1812 года.
Разрешите дать слово самому Льву Николаевичу:
«Чтобы понять его (героя), мне нужно было перенестись к эпохе его молодости, и молодость его совпала со славной для России эпохой 1812 года. Я другой раз бросил начатое и стал писать со времени 1812 года, которого еще запах и звук слышны и милы нам, но которое теперь уже настолько отдалено от нас, что мы можем думать о нем спокойно… Мне совестно было писать о нашем торжестве в борьбе с бонапартовской Францией, не описав наших неудач и нашего срама. <…> Ежели причина нашего торжества была не случайна, но лежала в сущности характера русского народа и войска, то характер этот должен был выразиться еще ярче в эпоху неудач и поражений. Итак, от 1856 года возвратившись к 1805 году, я с этого времени намерен провести уже не одного, а многих моих героинь и героев через исторические события 1805, 1807, 1812, 1825 и 1856 года».
Залп французского языка в первых главах романа должен был погрузить в атмосферу предвоенного времени — тотальной франкофонии русского дворянства в ущерб своей культуре, очарования Бонапартом, утраты связи с народом. Это и есть первопричина того, по выражению Толстого, срама, исторически испытываемого нами в начале великих испытаний, которые затем преодолеваем великими же победами и свершениями.
Будто просыпаясь, отходя от этого дурмана, герои романа пробуждаются и пробуждают в себе истинное, исконное, русское, возвращаясь из ипостаси «прилагательного к западной Европе», к существительному, существующему и сущему.
Кульминацией, на мой взгляд, этого великого смысла Толстого, стала сцена танца Наташи Ростовой у дядюшки (том 2, часть 4, глава VII):
«— Ну, племянница! — крикнул дядюшка, взмахнув к Наташе рукой, оторвавшей аккорд.
Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала
Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала, — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, — этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de chle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, неизучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что она не то сделает, прошел, и они уже любовались ею.
Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке».
Как могла завсегдатай интернет-гостиных, конференций и семинаров, которую в интервью назвали «честью и совестью», не знать и не понимать этого?
Хороший и очень актуальный сегодня вопрос, на который ответил Гоголь в «Ревизоре» и «Мёртвых душах» в 19 веке, показав, как два прощелыги обводят благородное общество вокруг пальца, заставляя поверить в свой несуществующий статус. Проблема не только наша, об этом же писал Андерсон в сатирической сказке «Новое платье короля», в которой выдававшие себя за портных проходимцы одели сюзерена в волшебную одежду, продемонстрировав подданным его наготу и глупость.
Ну и Михаил Афанасьевич Булгаков через почти сто лет тему раскрыл окончательно на примере Шарикова:
— Но позвольте, как же он служил в очистке? — Я его туда не назначал. Ему господин Швондер дал рекомендацию, если не ошибаюсь.
Теперь о тех, кто этому всему внимает, транслируя бред в массы. О блогерах и журналистах.
Я всегда была против «уха»-наушника, к которому прибегают интервьюеры для связи с редакторами, подсказывающими наводящие вопросы и периодически подлавливающими собеседников на несоответствии фактов.
Но беседа с такими «экспертами», конечно, нуждается в сопровождении проверкой. Гипноз самоуверенного менторства должен разбиваться о моментально проверяемые данные.
Кто защитит нас, народ от вопиющего невежества, бесноватого профанства, чванливого пафоса буквально насаждаемого повсеместно вещающими шариковыми и покровительствующими им швондерами? Только мы сами.
Завершается этот паноптикум изречением о том, что тем, кто не учится, одна дорога — в сантехники. Боюсь разрушить хрупкий мир всезнайской экспертизы, но на сантехника тоже надо учиться, а сегодня это вообще одна из самых востребованных специальностей.
Кстати, иногда слышу вопросы: а смогут ли участники СВО взять на себя управление разными сферами, достаточно ли у них компетенции? Смогут, ещё как. Владислав «Струна» Головин принял на себя командование разведротой в 24 года, а на гражднке отлично справляется с Юнармией — сама видела и результат его работы, и то, как ребята его буквально боготворят. Такими же качества обладают и бойцы, которые, например проходят переподготовку на курсах ГлавУпДК при МИД России.
К ним вопросов нет.
В отличие от тех интеллигентствующих ложных опят, которые бессовестно откликаются на обращение «вы наше всё», а сами не читали «Войну и мир».
